Неточные совпадения
Самгин тоже опрокинулся на стол, до
боли крепко опираясь грудью о край его. Первый раз за всю жизнь он говорил совершенно искренно с человеком и с самим собою. Каким-то кусочком мозга он понимал, что отказывается
от какой-то части себя, но это облегчало, подавляя
темное, пугавшее его чувство. Он говорил чужими, книжными словами, и самолюбие его не смущалось этим...
Тогда я прислонился к дереву, стянул сапог и тотчас открыл причину
боли: оказалось, что мой маленький перочинный ножик провалился из кармана и сполз в сапог. Сунув ножик в карман, я стал надевать сапог и тут услышал хлюпанье по лужам и тихий разговор. Я притих за деревом. Со стороны Безымянки
темнеет на фоне радужного круга
от красного фонаря тихо движущаяся группа из трех обнявшихся человек.
От боли у меня
потемнело в глазах.
Неистовый, срывающийся лай сразу наполнил весь сад, отозвавшись во всех его уголках. В этом лае вместе с радостным приветом смешивались и жалоба, и злость, и чувство физической
боли. Слышно было, как собака изо всех сил рвалась в
темном подвале, силясь
от чего-то освободиться.
В 1928 году больница для бедных, помещающаяся на одной из лондонских окраин, огласилась дикими воплями: кричал
от страшной
боли только что привезенный старик, грязный, скверно одетый человек с истощенным лицом. Он сломал ногу, оступившись на черной лестнице
темного притона.
Домой шла
темными переулками, шаталась
от боли, скрипела зубами. Все лучшее растоптано. Пройдут года, она будет пожилой женщиной с седыми прядями в волосах, но этого вечера никогда не забудет. Вывернуть себя наизнанку, просить помощи — у кого?
Постоялка вместе со стулом подвинулась ближе к нему, — он взглянул на неё и испугался: лицо её сморщилось, точно
от боли, а глаза стали огромными и
потемнели.
Жуткие и
темные предчувствия Ахиллы не обманули его: хилый и разбитый событиями старик Туберозов был уже не
от мира сего. Он простудился, считая ночью поклоны, которые клал по его приказанию дьякон, и
заболел,
заболел не тяжко, но так основательно, что сразу стал на край домовины.
Бледный, с дрожащими руками, он подошел сам посмотреть ружье и действительно убедился, что правый ствол его разряжен. Судороги передернули его лицо, как бы
от невыносимой внутренней
боли, кровь прилила к сердцу, в глазах
потемнело, и он почувствовал, что почва ускользает из под его ног.
Но он очень устал, его глаза кажутся теперь больше и
темнее на бледном лице, и, кроме того, — как я только теперь узнал
от Марии — его мучат частые головные
боли.
Даже и тогда, в
темную эпоху моего чудного детства, в эпоху такого неестественного развития моей первой жизни, часто сжималось мое сердце
от боли и жалости, — и тревоги, смущение и сомнение западали в мою душу.
Лежал долго, страдая
от холода и
боли, кутался в пальто, перед ним, помимо его воли, проходила цепью дымно-тёмных колец его бессмысленная жизнь.
Погодин же вгляделся в начисто выбритый подбородок Андрея Иваныча, в его задумчивые, спокойно-скрытные глаза — и весь передернулся
от какого-то мучительного и страшного то ли представления, то ли предчувствия. И долго еще, день или два, с таким же чувством
темного ожидания смотрел на матросиково лицо, пока не вытеснили его другие
боли, переживания и заботы.
Он был смущен и тяжело обеспокоен ее сегодняшним напряженным молчанием, и, хотя она ссылалась на головную
боль от морской болезни, он чувствовал за ее словами какое-то горе или тайну. Днем он не приставал к ней с расспросами, думая, что время само покажет и объяснит. Но и теперь, когда он не перешел еще
от сна к пошлой мудрости жизни, он безошибочно, где-то в самых
темных глубинах души, почувствовал, что сейчас произойдет нечто грубое, страшное, не повторяющееся никогда вторично в жизни.
— Нет, теперь не
болит, — сказал он. — Не знаю, может быть, и
болит… я не хочу… полно, полно!.. Я и не знаю, что со мною, — говорил он, задыхаясь и отыскав, наконец, ее руку, — будь здесь, не уходи
от меня; дай, дай мне опять твою руку… У меня в глазах
темнеет; я на тебя как на солнце смотрю, — сказал он, как будто отрывая
от сердца слова свои, замирая
от восторга, когда их говорил. Рыдания сдавливали ему горло.
В Кремле звонили ко всенощной. Туманная муть стояла в воздухе. Ручейки вяло, будто засыпая, ползли среди грязного льда. И проходили мимо
темные, сумрачные люди. Мне не хотелось возвращаться домой к своей тоске, но и здесь она была повсюду. Тупо шевелились в голове обрывки мыслей, грудь
болела от табаку и все-таки я курил непрерывно; и казалось, легкие насквозь пропитываются той противною коричневою жижею, какая остается
от табаку в сильно прокуренных мундштуках.
И ушел. Васильев лег на кровать и, спрятав голову под подушку, стал плакать
от боли, и чем обильней лились слезы, тем ужаснее становилась душевная
боль. Когда
потемнело, он вспомнил о той мучительной ночи, которая ожидает его, и страшное отчаяние овладело им. Он быстро оделся, выбежал из номера и, оставив свою дверь настежь, без всякой надобности и цели вышел на улицу. Не спрашивая себя, куда идти, он быстро пошел по Садовой улице.
От усиленного движения только делалась слабость и еще большее возбуждение нервов, делалась головная
боль в темени, и стоило только закрыть глаза, чтобы на
темном с блестками фоне стали выступать рожи лохматые, плешивые, большеротые, криворотые, одна страшнее другой.
Выходя из избы в сырую,
темную ночь, Коновницын нахмурился частью
от головной усилившейся
боли, частью
от неприятной, пришедшей ему в голову мысли о том, как теперь взволнуется всё это гнездо штабных, влиятельных людей, при этом известии, в особенности Бенигсен, после Тарутина бывший на ножах с Кутузовым; как будут предлагать, спорить, приказывать, отменять. И это предчувствие неприятно ему было, хотя он и знал, что без этого нельзя.